Логотип сайта
» » 17 минут из жизни охотника
Изба-читальня16-05-2017, 13:18

17 минут из жизни охотника

Несколько рассказов из книги Андрея Карпова "Закон тайги"

 

Об А.Карпове:

родился в 1957 году. Охотится с детства везде и всегда: Якутия, Забайкалье, Дальний Восток. Все отпуска проводит в тайге. Любит рыбалку. Окончил геофак Иркутского политехнического института. Работал в геологических партиях Северо-востока Якутии.

С началом перестройки вернулся в Иркутск. Работал шофёром на лесовозе. С началом кооперативного движения ушел в бизнес. Пытался поднять фермерское хозяйство. Выращивал картофель и зерновые. Засуха разорила. За списанные урожаи не получил ни копейки, хотя Минсельхозпрод списал за его счёт долги местного сельхозуправления. Сейчас имеет небольшой торговый бизнес. Занимается пушной охотой по договору. Первый свой рассказ напечатал в 2004 году.

 

 

17 минут из жизни охотника

Скрип двери зимовья и кричащий шепот отца: «Медведь!» мгновенно подбросил тело с жестких нар и заставил забыть о внезапно разболевшейся голове. Нырнуть в низкий дверной проем — дело нескольких секунд. Еще быстрее — сорвать со стенки зимовья висящий на гвозде карабин и лишь тогда включить мозг для оценки ситуации.

Коротко, как выстрел:

— Где?

— Вон там вышел, — почти спокойно произносит Петрович, вскинув руку в сторону противоположного берега речки, при этом внимательно и озабоченно вслушиваясь в заглушаемый перекатом гомон лаек.

— Собаки?

— Вулкан переплыл, остальные — не видел, — произнес уже с явным нетерпением, как на матче спортивном — забьют или не забьют; а здесь — остановят или нет?

Сомнения, конечно, есть. Если косолапый видел человека и хватил чутьем людского духу, то его никакой сворой не остановить, а бегать за ним по тайге — занятие неблагодарное. Но накатывающийся волнами, то слышимый хорошо, а то не очень, собачий гам не умолкал.

— Однако встал! — и с этой фразой вмиг наступившее облегчение от неопределенности: все колебания побоку, и остается лишь осознание того, что каждая секунда теперь работает против тебя.

Мысли — четко и быстро: «Главное, оружие!».

В магазине карабина пять патронов. Всего пять!

«Мало. А вдруг?..»

«Ружье отцу для подстраховки! «Белку» не берем. Лучше — двустволку двадцать восьмого».

Сдернул с гвоздя.

«Проверить!»

Переломил. Пусто!

«Че-о-о-рт! Патроны! Где патроны?»

Прыжок к нераспакованному, накрытому брезентом бутару.

«Вот он, рюкзак с боеприпасом».

Четыре пулевых — из патронташа вон. Два в стволы, два в карман. Пачку карабинных — туда же.

«Готов!»

Петрович тоже. Лодка уже на воде, и он с шестом в один момент оттолкнуться.

Ширина речки пятнадцать метров — четыре толчка в полтечения опытной рукой.

Движение Сергея из лодки с попыткой прыгнуть на берег и бежать, но следует резкий оклик, как ковш воды ледяной, да на голову:

— Стой! На лодке быстрее!

«И впрямь быстрее! Молодец отец! Это же остров!»

Да не просто остров — кусок земли сухой размером с полсотни на триста метров, заросший ивняком и ольховником настолько, что по нему не бежать, а впору ползти только. За ним старица глубокая и тихая, снизу открытая, а сверху упирающаяся в огромный залом, забитый стволами деревьев. Выше залома перекат, с перепадом в метр на полста кипящего бешеного потока. И вся стремнина — прямо в лоб залому, а под ним, среди осклизлых, уходящих в пучину стволов, бурлит как в котле адовом, да с пузырями. У-у-ух, жутко!

Взял шест.

«Помогай отцу! Помогай! И-и-и ра-аз! И-и-и ра-аз! И-и-и ра-аз!..»

А собаки орут все слышней, да не отрывисто и заливисто — «Аф! Аф! Аф!», как на собóльку какого-то, но на зверя лютого: «У-а-у! У-а-у! У-а-у!» — чуть ли мурашки по спине не бегают.

Ткнулись в гальку косы в самом начале острова. Сергей режет кустами к залому, а тут деваться некуда — взбирайся на него и сотню метров скачи, аки гимнастка на бревне. С той лишь разницей, что матов снизу не настелено, и чуть подернутые снегом стволы — скользкие и опасные, грозят обломками сухих ветвей, как кольями в ловчей яме.

Увидел.

«Ах, вот вы, охотнички-пушники, мать вашу!.. Бельчонку да соболюшку вам подавай? А на звере за вас другие отдувайся?»

Стоят Лайка со Шпаной, как на картинке, семейной парочкой, на косе повыше порога с домашней стороны, рты, как в немом кино, разевают и головами крутят. А сыночек их, Загря, мечется как угорелый по кромке воды, на рев исходит. Вот и дурак — надо было от зимовья еще в воду прыгать — к медведю плыть. Сейчас понимает, что сигануть здесь — чистый суицид.

Ну а Вулкашкин-то-таракашкин каков? А? Держит косолапого так, как мало кто может.

 

***

 

Он сейчас мишку специально до чистого места допустил, чтобы кусты да валежник не мешали, и только тут свою дикую пляску затеял.

Он его не за штаны — не-ет! В морду ему лезет!

А медведю деться-то куда, когда бестия рыжая длинноногая так и норовит за кожанку носа хапнуть — клыков и когтей не страшится. И лает-ревет благим матом, слюной брызжет, оскаленной пастью грозя.

Издали начинает, метров с четырех, на полных еще ногах. Но чем ближе к врагу заклятому, тем ниже ноги задние у него подгибаются, а как к морде, так уж на заднице самой ползет, припав и на ноги передние. Тут не выдерживают нервы мишкины; прихлопнуть наглеца — лишь лапу протянуть. И рванет вдруг топтыгин, врежет лапой когтистой, но в пустоту только — нет уж там никого. Летит в тот миг кобель хвостом вперед, как пробка из бутылки в Новый год.

Приземлится и снова на приступ. И снова… И снова… И снова…

 

***

 

Нет времени на собак смотреть — все внимание залому. Здесь, под ногами, опасность главная, но краем глаза уловил, что вверх по речке картинка поменялась. Вон Вулкан! — флажком рыжим за кустами мечется, как раз супротив того места, где пушники старые на подпевках стоят — солиста поддерживают.
«Но Загря! Где Загря? — и быстрый внимательный взгляд по всему обозримому пространству. — Вон он! Все же прыгнул!» — мелькает его черная голова в кипи порога — то появится, то исчезнет.

«Дур-рак! Что наделал! Ну, все, пропал

кобелишка!»

Хозяину ему не помочь, но есть шанс малюсенький, что пронесет его мимо залома и ниже на косу выкинет.

«Ну чего смотреть, как погибнет твоя собака?! Давай ко второй — тому тоже несладко!»

Вперед, только вперед.

Но что это? По ходу, метрах в тридцати, ближе к концу залома вдруг вынырнула Загрина голова, и он с ходу лапами ловится за осклизлое бревно. Но не таков поток бурный, чтобы добычу свою просто так выпустить — он собаку под бревна, хвостом вперед тянет — топит, топит, в пучину засасывает. И видно, что из последних сил кобель уже держится.

«Что ты стоишь?! Помоги ему!» — лишь эта мысль выводит из ступора и бросает вперед. Но помощь не требуется — вновь, долго-долго пробыв под водой, Загря появляется чуть ближе, с ходу цепляется лапами за бревно, подтягивается, как заправский гимнаст, и через секунду уже наверху.

И рванул, семеня, с бревна на бревно, на ходу пытаясь сбросить с себя лишнюю воду.

«Молодец! Вот сейчас там начнется настоящий концерт! Теперь они спляшут-споют дуэтом так, что мишке мало не покажется!» — и от этих мыслей пришло даже успокоение.

 

***

 

Загря тоже солист, каких поискать, но партия у него своя, от многих отличная. Он зверю в морду не лезет, головы косулячьим подранкам по-вулкановски не откручивает. Он у всех… промежность рвет! Шкурка там у зверя мягонькая, волосатость слабая — этим и пользуется. А кто с промежностью выдранной, наследства лишенный, бегать может долго? Да никто! И не припомнится даже, скольких подранков разных он за свою жизнь отпустил, а вот скольких положил, так и не счесть. С ним одна лишь проблема была — позволял он себе всегда нажраться до отвала тем, кого положит. Прямую кишку, нутряным салом оплывшую, как самое вкусное в любой животине, по мнению понимающих монголов и бурят, отдай ему — в заслугу, не греши, а если долго не появишься, так он сам возьмет — не побрезгует и еще печеночкой закусит, учучкавшись кровью с ног до головы.

Но прощалось ему это.

 

***

 

И вот почти конец залома — лишь два бревна впереди, но кинул взгляд вдоль берега, туда, где идет первобытный танец в исполнении одного медведя и двух собак. И увидел их во всей красе — в захватывающей дикой карусели.

«О, боже! Это же не мишка, а сам Потап — отец евоный, ежели не дед!»

Подскакивая на дыбы, сотрясая жирным студенисто трясущимся телом, с разворотом то в одну, то в другую сторону, в попытке поймать хоть одного из кобелей, крутился огромный медведь размером с небольшого бегемота.

Но ушли все из прогала — теперь уже и не видно.

«Вперед!»

Но вскоре взгляд в другой прогал, а там все изменилось. Загнал топтыгин свой зад в кусты, лишив черную бестию ее прерогативы, и только против рыжего теперь работает короткими выпадами, бросая быстрые взгляды в сторону Загри, ждущего удобный для атаки момент.

Но вдруг увидел медведь основного противника, стоящего с карабином на бревне, всем нутром своим ощутив главную угрозу. И вмиг собаки превратились для него лишь в назойливых мух, надоедающих своим жужжанием.

«Увидел! Меня увидел!»

Но только голова косолапого торчит — большая, лобастая, повернута в эту сторону. Сверлят маленькие бездонные глазенки — изучают врага своего.

«Стреляй! Сейчас пойдет — собаки не остановят!» — это трезвый голос рассудка.

«Куда же стрелять? Куда? Башку одну и видать, а ведь лоб не прошибешь! Нету тела! Нету — деревьями и кустами закрыто!» — истерично вопит голосочек второго я.

«Стреляй, пока стоит!» — заткнул рассудок второго.

И все — решение есть! «Понеслась!..»

«Расстояние: семьдесят-семьдесят пять».

Взгляд на целик:

«Постоянный — хорошо».

Дыхание:

«Дыши глубже, глубже».

«Ноги шире!» — уперся правой в другое бревно.

Поднял карабин.

Предохранитель:

«Спущен!»

С сожалением:

«Хоть бы палку для упора! Хоть бы палку! С руки — самый сложный выстрел! Ну да ладно!»

«Снизу подводи. Снизу. Чуть ниже носа. Аккуратно. Вот так!»

«Вдохни. Теперь выдыхай и тяни спуск. Ак-ку-рат-но тя-я-ни!»

Бах! — толчок отдачи заслоняет стволом мишень, но медлить нельзя, и он быстро передергивает затвор.

«Ко второму выстрелу готов!»

Принимает ту же позу, что и при первом, и она настолько точна, что мушка сама ложится на цель.

«Но что это?»

Не смотрит уже Потап на него. Не смотрит! Теперь он в профиль — голову поднял и вверх ее тянет, в небо, в небо самое.

«В ухо подводи. Чуть ниже. В ухо. Выдыхай. Тяни. Ак-ку-рат-но».

Но исчезает вмиг голова с мушки, словно ее не бывало. И тянет еще палец спусковой крючок, не подчиняясь мозгу, который уже команду отменил.

Бах! — уходит пуля в то место, где долю секунды назад было ухо зверя.

Бежит он через кусты и слышит, что рвут они его, бедного, рвут. Без лая, с одним звериным рычанием и неистовством, от которого мороз по коже. С умопомешательством, присущим лайкам.

Подскочил, еще остерегаясь, с готовым к выстрелу карабином у плеча.

Лежит топтыгин в приямке на спине, лапы с чесалками мощными в разные стороны разбросав. Черный между задних ног у него — морда и манишка белая уже в крови вся, а рыжий шею разгрызает, шерстью отплевывается.

— Фу-у-у, сволочи! Фу, гады! Нельзя-а-а!!!

Но плевать им на него — это их добыча, ими повергнутая.

— Пошел отсюда! — он откидывает обезумевшего Загрю сапогом и замахивается на него прикладом. Но всегда послушный и ласковый пес, не обращая на это внимания, вновь со звериным рыком вгрызается в медвежью плоть.

«Что делать? Что? Как их остановить?» — палками по хребтам у них не принято!

Оглянулся вкруг.

«Ага! Вот сюда их!»

Положив карабин, хватает Загрю одной рукой за шкирку, другой сгребает шкуру у крестца и в два прыжка — к ближайшей яме с водой. Вскидывает его над собой — тот только лапами по воздуху сучит — и в воду с полного размаха — брызги в разные стороны. Но не повлияло это на него — рванул он между ног опять к медведю.

«Но нет, дружок! Иди сюда!» — ловит его и снова в воду — теперь уже топит, удерживая сапогом.

Но жалко его, жалко — тот бьется, бедный, под ногой, но безумия его надо лишить, в чувство привести.

Выдернув из воды, глянул в глаза — добрыми стали, такими, как всегда. Потрепал за ухом, похлопал по боку и отпустил.

Теперь ко второму — ванну от бешенства устроить! Но с этим сложнее, у него характер такой, что и хапнуть в этом состоянии может.

«Но ничего! Справимся!»

Он уже выкупал Вулкана, когда заметил подходившего с ружьем наизготовку отца.

— О! Так он добрый, а мне небольшим глянулся, — говорит Петрович, обходя добычу.

Сергей начинает внимательно разглядывать поверженного хозяина тайги. И замечает, что грудная клетка у него ходит! От дыхания ходит! Спокойного, как во сне, дыхания!

«О, боже! Грех-то какой! Грех!»

— Папа, дай нож.

— Нож? — растерянно спохватывается отец: — А я не взял! Топор вот.

«Грех-то какой! Грех!» — щемит сердце оттого, что сразу зверя не добил, хотя и понимает, что душа того давно уже на небесах.

— Ружье!

Протягивает руку к отцу, берет у него ружье, спускает предохранитель, прикладывается и стреляет в спокойно бьющееся сердце.

После выстрела собаки замолкают, отходят, устраивают себе лежки и как ни в чем не бывало принимаются вылизывать себя.

Вот агония кончилась — медведь отошел.

Петрович подходит к голове, поворачивает ее носком сапога и начинает внимательно разглядывать что-то. Потом ставит ногу на голову, как на мяч, с усилием ее перекатывает и только после этого произносит:

— Ладно ударил — точно между глаз. Пуля, однако, срикошетила, но череп хрустит — развалился.

Сергей подходит к медведю, встает на одно колено и, похлопывая его по груди, просит и за собак и за себя:

— Прости нас, дедушка Амикан!

 

 

Хитрован

— Это чего они там?— вслушиваясь в странный лай собак, с напряжением в голосе спрашивает подошедший сзади Петрович.

— Сам не пойму! — лихорадочно пытаясь сообразить, что там произошло, отвечает Сергей.

 

· · ·

 

Все лаи собак в тайге им известны и давно изучены – опытом наработаны. Их, в общем-то, и немного совсем, но все разные, как, впрочем, разнятся и сами собаки с их манерами облаивать зверя.

Своих же они понимают без переводчика:

— взлаяла собачка коротко раз или два, считай, что на рябчиков напоролась, гавкнула на их заполошный взлёт и дальше подалась;

— начинает редко лаять — отдельными гавками, а потом колокольчиком или колоколом, как кобели, беззлобно в азарте зазвенела, — считай, бельчонку бегала нюхтила от дерева к дереву, от посорки к посорке, и нашла наконец, увидела.

— лают «у чёрта на куличках» – скорее всего, соболь, хотя тут от собачки зависит, от её пристрастий. Сучки, бывает, такое вытворяют: вроде за соболем пошла, бежишь за ней три километра. «А мы тут белочку лаем! Лучше синица-белка в руке, чем журавль-соболь вдалеке!» И непонятно, бить её этой белкой или миловать.

На следующий день то же самое: голосит Лайка в горе, где километр через гарь, сплошь заваленную павшими деревьями, лезть надо. «Всё! — думаешь. — Если там белка, издевательств её терпеть больше не будем!» Подходят – соболь. Да такой котяра! — прям как росомашонок, только чёрный, по дереву лазит, на собачку фыркает и шипит.

«Ну, угодила, хорошая наша!» — радуешься до следующей белки, найденной на пределе слышимости.

Иные пишут и говорят: «А я вот точно по голосу различаю – белка там или соболь!» Но лукавят они наверно, для форсу болтают. Есть разница в азарте лая – видимый зверёк или запал, а скольких собак-пушников они слышали-переслышали, различий до сих пор не понимают. Может, конечно, им и не дано.

Вот глухаришек лаять, это наука особая и далеко не всем собакам доступная. Глухари как чувствуют вроде, под какой собакой сидеть, а от какой срываться. Иная всего пару раз гав скажет, а он уже полетел. Другой беснуется каждый раз внизу, дерево грызёт и на него запрыгнуть пытается, а глухарь лишь внимательно за ним наблюдает и обязательно тебя дождётся.

Лучше всех у них Вулкан их лаял, да так, что думалось: «Это больше, чем природа! Тут интеллектом попахивает!»

Он глухаришку найдёт, сядет под другое дерево, метрах в пятнадцати-двадцати, и орёт как придурок, да длинно так: «Га-аф!». Секунд через десять снова: «Га-аф!». Потом снова через десять… Идут к нему и думают, что он спятил. Да и другие собаки прибегут, издаля на него посмотрят – только что пальцем у виска не крутят, и дальше подадутся. А они всё же усомнятся в своём диагнозе, и давай поверху глазеть. Как взглядом на птичку наткнутся, так сами обалдеют.

Но это только первые разы бывало, потом привыкли.

Копытные — особая статья. К ним и отношение разных собачек разное. Есть такие, для которых и нет вроде лосей да оленей всевозможных. Таким собачкам на пушной охоте цены нет, не отвлекает их ничего от основного занятия.

Иной, бывает, хвастается: «А вот у меня кобель зверовой – сохатого влёт берёт! Ничего ему больше не надо!»

«Ну, раз ничего другого не надо, так ты сохатых одних и гоняй, что толку его по соболю пускать?» – ответят.

На соболёвке с такой собакой маята одна. Ты пару раз из-под неё зверя возьмешь, и если ей понравилось это занятие, то, считай, собаку будешь только ради лосей и кормить. Пропала она теперь для соболёвки. Тут, как ни крути, но одно её ждёт – смерть на рогах или под копытами любимого объекта, либо от руки хозяина, которому надоест постоянно терять работника и от него зависеть. В тайге ведь жизнь выбора тебе почти не оставляет. И сантименты тут неуместны, поскольку всё бытиё направлено в сторону жёсткого рационализма, где та же собака, пусть она и друг и товарищ твой, подлежит ликвидации, если её поведение противоречит промысловому уставу. И вина за потерю хорошей собаки чаще лежит не на ней самой, а на её владельце, из-за того, что это он когда-то не просчитал возможных последствий каких-либо собачьих деяний.

Не очень часто встретишь собачку, составляющую единое целое со своим хозяином, когда не ты под неё подстраиваешься, а она под тебя. Когда она чувствует, как добрая жена или мать, что тебе в тот или иной момент надо – то ли мясо добывать, то ли соболюшек гонять. И этого никаким битьём добиться нельзя – одной лишь любовью к ней, за которую она тебя возблагодарит во сто крат своей работой.

Чаще всего встречу с копытным обозначит только собачий взрёв: «Ававававав!», а дальше последует молчаливая гонка, продолжительность которой может зависеть как от собаки, так от самого зверя. Обычно от лайки срывается любой зверь, а дальше всё зависит от того, что у него на уме. Согжои, лосихи с тарагаями и косули по лесостепным местам идут от собак безостановочно, а изюбришки, да кабарожки, где они есть, те могут на отстой заскочить, если такой имеется поблизости.

Встают бесстрашно под собакой в основном только быки – сохатые, которые силу за собой чувствуют, и собачка-две для него, вроде как, и не угроза для жизни вовсе. Этот смело в бой вступит, и кто из них битву выиграет, никто не ведает. Чем больше агрессия зверя, тем больше агрессия у собак. Иная не только на хребет запрыгнет, но и на носу у сохатого повиснет, но такие долго не живут. Хороша собачка та, которая заигрывает со зверем, вроде как балуется. Чуть потявкает, приблизившись, и отбежит, потом с другого боку зайдёт и снова потявкает. Да если она ещё и масти светленькой, а не черна как голяшка, так под такой собачкой любой зверь встать может — поиграться.

И лай всегда по зверю характерный, не ровный, а быстро переменчивый и злости разной, без которой здесь не обходится.

 

Зато по медведю лай иной — от всех отличный. Тут сразу поймёшь, на кого собаки напоролись. От этого рёва иная, слабая нервишками и нутром своим собачонка, от страха под ногами у тебя дрищет. А волосы дыбом встают не только на загривке у собак, но и у двуногих, подобных той собачонке.

На него и не лай вроде вовсе, а вой какой-то нутряной, у-ух! – неприятный. Правда, для иных собак, таких как Шпана, медведей, как и копытных, не существовало. Так, разве что, побрехать в ту сторону — за компанию.

Я это, конечно, только об их собачках толкую, — с вашими, может быть, всё по-другому.

 

· · ·

 

Лай действительно был странным. Вначале взревел Вулкан — пронзительно и азартно, как по видимому зверю, но вскоре к нему присоединился Шпана, и тон лая заметно возрос, перейдя в визгливую, задыхающуюся от задора фазу. Потом он вдруг, резко оборвался, выждал какое-то время и возродился звуками драки.

— Это живой соболь в капкане! – почти одновременно озвучивают они свою догадку, и эта мысль срывает их с места и заставляет бежать к собакам.

И Сергей уже точно знает, в каком капкане был соболюшка:

«На той стороне Дикой, на угоре — высокий капкан. Потому они сразу и не смогли до него добраться!»

И ему жалко этого соболя, жалко. Не из-за потери добычи, как потенциальных средств в хрустящих бумажках, а из-за бестолковой и никчёмной утраты живого существа. И он злится на собак из-за того, что они живодёры и сволочи, хотя и осознаёт, что не будь они такими, не видать бы им соболей вообще.

 

Он уже поднялся на террасу и вышел на лыжню чудницы, когда драка, судя по звукам, была давно завершена, и ему навстречу из-за поворота появляется Шпана с видом нашкодившего, но осознающего свою вину собачьего субъекта, держа в зубах заднюю половинку соболя. Отлично понимая, чем может ему грозить эта встреча, он загодя благоразумно сходит с лыжни и, поджав хвост, вжимаясь всем телом в снег, лишь бросая в сторону Сергея косые взгляды, начинает по склону его оббегать. Замах на него таяком и вырвавшаяся тирада с выражением того, что охотник думает конкретно о нём и о собаках вообще, придаёт тому заметное ускорение.

Оббежав его, Шпана вновь выскакивает на лыжню и спешит к приближающемуся Петровичу. Но, не добегая до него десяти шагов, аккуратно, как бы с поклоном, кладёт перед ним остатки соболя, выслушивая заодно и его тираду, из которой можно различить только: «…гад такой!...», и скрывается с глаз долой.

 

Вулкашкин же, как ни в чём не бывало, со спокойным выражением на морде лежит чуть поодаль от ловушки и нагло жрёт сойку, когда-то подвешенную под капкан в качестве дополнительной наживки. И всё его обличье говорит о том, что он тут товарищ сторонний, он вот де только мимо пробегал и увидел валяющуюся внизу под капканом птичку и, дабы добру не пропадать, решил её скушать. Что он не имеет никакого отношения к оставшейся в капкане лопатке соболя, а про весь истолченный в округе снег, забрызганный кровью, он и знать не знает и ведать не ведает. Не особо обращая внимание на высказывания хозяев, он дожёвывает свою нечаянную добычу и, отойдя чуть поодаль, усаживается и принимается внимательно наблюдать за своими двуногими коллегами.

А они приступают сначала к хаотичным, а потом планомерным поискам второй половинки соболя, перерывая снятыми лыжами весь снег в тех местах, где нынче ступала нога собаки. Но это занятие успеха не приносит, и вскоре становится ясно, что ничего они здесь не найдут. Больше всего на эту мысль наталкивает хитренькое лукавство в глазах поглядывающего со стороны Вулкана, который, как кажется, скоро должен начать ухмыляться, приговаривая: «Ищите, ищите! Авось обрящете!»

— Ну он же не должен его съесть! – негодует Петрович, и Сергей просит его уйти в зимовьё и увести с собой собак.

Увидав, что поиски хозяева прекратили и намерились тронуться в путь, Вулкан с радостью победителя срывается с места и исчезает по путику в сторону зимовья. А Сергей вновь осматривает всё в округе и не найдя вблизи ловушки ничего подозрительного, с чувством обманутого человека разворачивает лыжи домой, взглядывая на ходу по сторонам в надежде разгадать собачий подвох. И вскоре замечает чуть потревоженный снег на кусте, вплотную примыкающем к большому кедру и отстоящем в двух метрах от лыжни. Хотя и перед кустом и за ним никаких следов он не видит, смело разворачивается к нему и уже через два шага открывает, что в створе кедра тянется ровненькая цепочка собачьих следов, уходящая вглубь леса. Понять, в какую сторону шла собака, по ним нельзя, но он догадывается, что этот хитрец прошел здесь след в след туда и обратно, выдав себя только тем, что во время прыжка сбил немного кухту на кусте. Найти его захоронку под поваленным деревом труда не составило, и вскоре Сергей подходит уже к зимовью.

— Ну, что! Нашел? — из открытой двери зимовья доносится голос отца, растапливающего печку.

– Нашел! — отвечает он и начинает снимать с себя лыжи, ружьё и котомку.

Собаки радостно крутятся возле ног, и только Вулкан подозрительно поглядывает на хозяина из тамбура, понимая, что обмануть охотника ему не удалось.

  

Прощальный подарок Загре

Малоснежно долгое, чуть порошистое начало зимы, к декабрю обрушилось на тайгу большими снегопадами, враз остановившими всю охоту с собаками. А те, избегавшиеся и уставшие в беспрестанной работе, исхудавшие, до лысости и до крови истёршие голени ног, вдруг заметно погрустнели и начали лениться. Снег остановил их — не давал больше ходу. Уже не видно было азартного блеска в глазах, когда весь их облик выражал безудержное нетерпение в стремлении сорваться с места и бежать в поисках зверушек. Когда, бывало, они были не в силах утром дождаться хозяев и уходили по путику самостоятельно, а те манили их выстрелом в воздух, если они пошли не в ту сторону. Всё это теперь было в прошлом.

Сейчас они лениво выбирались из зимовья, чуть отойдя от него, сладко потягивались, зевали, широко разинув пасть и высунув длинный язык. Издавали негромкий зевотный рык, отряхивались и убегали по лыжне. Размявшись, возвращались и начинали всё планомерно обследовать-обнюхивать и, не найдя для себя ничего интересного, царапнув по двери лапой, просились обратно в тепло.

Большой снег изменил и саму тайгу. Она укрылась снежным покрывалом, распухла в своем зимнем одеянии, обросла шубами и шапками, пригнула ветви и кусты, сгладила толстым ковром все неровности на земле, скрыв под ним весь валежник.

Жизнь в ней сделалась смиренной и потаённой. По-зимнему тихо начали щебетать синички; в молчании, без цвиков, обследовал кору деревьев поползень, работа дятлов стала глухой и слышимой только вблизи, и даже неугомонные в своём крике кедровки успокоились и приумолкли. Снег на деревьях втянул в себя все звуки — поглотил их.

Наступала пора постоянных снегопадов — самого тяжелого времени в тайге, когда всего через несколько дней лыжня, раздавленная новым снегом, тонула в нём, напоминая о себе только едва видимым непрерывным приямком, и основным занятием промысловиков становилось ежедневное тягостно-изматывающее прокладывание лыжни по путикам.

И спасти охотников от этой неблагодарной работы мог только хороший ветер, который освободит деревья от их белых одежд. Сдутые шапки смерзшегося снега очистят лавиной кедры, ели и пихты, ударят с размаху по молочному пушистому ковру, и от того удара снег в округе всколыхнётся, осядет, превратившись из гладкого в дырявый и ноздреватый. А подоспевший после ветра мороз окончательно уплотнит его и избавит людей от чрезмерных нагрузок, не позволяя им глубоко проваливаться.

 

 · · ·

 

Это тяжело. Очень тяжело!

Нет более изнурительного труда в тайге, чем бить лыжню в глубоком снегу. Ты перемещаешь тело вперёд, одновременно поднимая и полностью распрямляя колено, на манер парадного воинского шага. Как солдат, тянешь носочек ступни с подвешенной снизу лыжей и, опуская сгибаемую ногу, начинаешь со всё возрастающей силой втрамбовывать её в снег. Твоё тело перемещается в сторону поставленной ноги, но вперёд выходит уже вторая, и, качнувшись в другую сторону, ты делаешь следующий шаг.

«И-и р-раз! И-и — д-два!»

Твои движения размеренны и плавны.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Каждый раз нога должна подняться настолько, чтобы лыжа полностью вышла на поверхность, или из рыхлого снега показался её носок.

«И-и р-раз! И-и— д-два!»

Глубина лыжни за тобой бывает иногда больше, чем по колено.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Твой шаг должен быть как можно длиннее, чтобы прессовать снег всей ступнёй, а не концами лыж.

«И-и р-раз! И-и— д-два!»

Каждый шаг ты делаешь не так, как тебе привычно и удобно, — подставляя лыжи ближе друг к другу, — а наоборот, максимально разносишь ноги в стороны для того, чтобы лыжня после тебя осталась более широкой и дольше прожила.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Движения твои похожи на колебания метронома, а сама поступь напоминает походку наевшегося от пуза волка, из мультика про пса.

«И-и р-раз! И-и — д-два!»

Весь этот путь куда сложнее, чем подъём по ступенькам на высокую гору, из-за того, что мышцы ног, не ощущая сразу твёрдой опоры под собой, сами, независимо от твоего сознания, вызывают обратную, подёргивающую реакцию на проседающий рывками под тобой снег.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Из-за этого их начинает сводить судорогой так, что они вибрируют и гудят как провода, когда ты останавливаешься отдохнуть.

«И-и р-раз! И-и — д-два!»

Снег, который набивается под ступню, скоро вырастает настолько, что ты ощущаешь себя дамой на высоких каблуках, и твоё самолюбие и чувство дискомфорта заставляет останавливаться и сбивать его.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Собаки, привыкшие бежать всегда где-то впереди, а не тащиться сзади, толпятся за тобой и, постоянно наступая на лыжи, сдерживают тебя, а ты вынужден прямо на ходу махать позади себя таяком, отпугивая их.

«И-и р-раз! И-и — д-два!»

Какая-нибудь из собак в тот момент, когда ты остановился для отдыха, вырывается вперёд и плывёт по снегу, — видна лишь мохнатая голова.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Она упорно стремится победить этот снег, но силы скоро иссякают, а ты идёшь прямо через неё, — стремясь не раздавить, широко раздвигая ноги.

«И-и р-раз! И-и — д-два!»

И вновь, как будто и не ходил здесь нынче, выискиваешь взглядом дорогу, стараясь сделать лыжню прямее.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Иногда останавливаешься для того, чтобы обрубить придавленные снегом ветки или без остановки, ударом таяка, сбиваешь с них кухту, и они пружинят и подскакивают вверх, пропуская тебя под собой.

«И-и р-раз! И-и — д-два!»

Ты уже весь в мыле, пот пропитал всю твою исподнюю одежду, испарина, стекающая со лба, из-под мокрых волос, щиплет глаза, сердце стремится выскочить из груди, воздуха перестаёт хватать, и ты чувствуешь, что силы уходят.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Лишь усилием воли, не желая сдаваться, ты делаешь ещё несколько шагов вперёд и один в сторону, пропуская вперёд напарника.

«И-и р-раз! И-и — д-два!»

Это только кажется, что сзади идти легче.

«И-и т-три! И-и четыре!»

Здесь так же снег с хрустом трамбуется под лыжей, но просаживается гораздо жёстче, и от этого отбойная реакция мышц настолько сильна, что кажется – скоро лопнут твои колени.

«И-и р-раз! И-и— д-два!»

А завтра, когда ты будешь идти по этой лыжне, то даже не вспомнишь, как сегодня было тебе тяжело.

 

· · ·

 

 Они собрались позавчера, как и договаривались, в зимовье на Светлой, а сегодня уже второй день, как бьют дорогу к верхней базе. С неё надо проводить Виктора к перевалу — ему пора выходить на работу. Он уведёт собак, а Сергей с отцом останутся и сделают ещё один круг перед своим выходом.

Вчерашний ход был тяжёлым, очень тяжелым, — они с трудом преодолели половину пути и, бросив рюкзаки, вернулись обратно в зимовьё. Ночью заметно похолодало, но, несмотря на мороз, который перевалил за сорок пять, с утра отправились в путь все втроём, в сопровождении всех собак — беременной Умки, Вулканчика и Загри.

Всё идёт по давно отработанной схеме: Сергей с братом прокладывают дорогу, а их отец движется следом по готовому пути и поправляет ловушки, сбрасывая с крыш снег, выгребая его под капканами, вынимает из них добычу, заряжает их и подвешивает дополнительную приманку.

Они уже пообедали, короткий день клонится к вечеру и до зимовья остаётся совсем немного. Чудница всё выше и выше, втягивается в гольцовую зону, но, несмотря на заметный подъём и уверенно растущую глубину снега, ход изменяется в лучшую сторону. Они проваливаются всё меньше и меньше, и скоро плотность снега становится такой, что он начинает держать собак, и те, почуяв это, уходят вперёд.

Такое редко встречающееся в этих краях явление, особенно в первой половине зимы, радует не только собак, но и их хозяев. Однако по такому снегу может передвигаться не всякая собака, а только та, которая способна, обуздав свои эмоции, мягко семенить ногами, не делая резких движений, от коих она мгновенно тонет в снегу.

Лающего где-то впереди Загрю они услышали издалека. Тот гавкал размеренно и спокойно, не вызывая у них особых чувств, кроме внутреннего удовлетворения от того, что собачки и в таких тяжелых условиях способны кого-то находить. Движения охотников ускорились, а разум подсказывал, что он мог найти либо глухаря — тогда надо спешить, либо белку — и тогда спешить не обязательно, а ничего другого сейчас и быть не может. По характеру лая, мог быть ещё и соболь, но с выпадением больших снегов его догнать бывает невозможно: даже застигнутые на дереве, они стараются прыгнуть и удрать, прекрасно осознавая, что тяжелая собака по такому снегу быстро бежать не сможет.

Собачьи следы тянутся точно по путику, и они безостановочно подходят к тому месту, от которого до полайки ближе всего; и лишь тогда стягивают с плеч груз. Судя по следам, Умка с Вулканчиком ушли к зимовью, а Загря развернулся в гору по ночному соболиному следу. Но это для них ничего не значит, поскольку такое бывает часто — собака уходит за соболем и, понимая, что не сможет его догнать, по пути находит белку и начинает облаивать её.

Ещё не дойдя до Загри, они замечают, что тот лает на огромную заваленную снегом ель и, не теряя времени даром, с разных сторон по чистому снегу обходят её, замыкая круг, чтобы определить, кого же он, всё-таки, нашел. И к удивлению обнаруживают, что выходного следа нет, а Загря лает на соболя! Они не верят, по опыту зная, что так не бывает, потому что соболя в такой мороз на дереве быть не может, что все они, сходив на ночную охоту, лежат в своих тёплых убежищах, а в этой ядрёной ёлке дупла быть никак не должно!

 Какое-то время охотники ходят вокруг ели, стараясь что-нибудь разглядеть, но кухта и густые ветви не позволяют этого сделать.

— Смотри, я стреляю! – громко говорит Виктор и поднимает свою «Белку».

— Давай! – отвечает Сергей, прикладываясь к своему, готовому к выстрелу, ружью, стараясь охватить взглядом всё дерево сразу.

Щёлк! – бьёт пулька по стволу в четверть от вершины, и вниз падают перебитые веточки, хвоя и снег.

— Не видно?

— Нет!

— Ну, я ещё раз!

Щёлк! – ложится пулька в самой вершине, но Сергей вновь не видит никакого шевеления.

— Давай теперь я! Смотри! – кричит он брату и, прицелившись по стволу в одну треть от вершины, нажимает на спуск.

Щёлк!

— Падает! – кричит брат.

Сергей не понимает, что там может падать, если он стрелял по веткам и стволу для того, чтобы просто выпугнуть зверька! И, не убирая ружья от плеча, ловит мушкой соболя, намеревающегося от них сбежать, как ему кажется.

Но тот падает! Падает вниз головой с раскинутыми в стороны лапками, спиной скользя по веткам и не проявляя признаков жизни.

Ещё не доверяя случаю, Сергей подбегает к месту, где тот упал, и видит, что он угодил точно в вершинку торчащей из-под снега ёлочки и проскользнул между её веток куда-то вниз. И почти не сомневаясь в том, что соболь сейчас выскочит и побежит, закрывает дырку в снегу своими лыжами. Подозвав к себе Загрю и выждав какое-то время, он аккуратно убирает сначала одну, а потом вторую лыжи. Кобель начинает копаться под ёлочкой и достаёт соболя. Обнюхав его и лизнув, он оставляет его хозяину, а сам отходит и садится в выжидательной позе. Сергей поднимает добычу, отряхивает её от снега и начинает внимательно осматривать, не находя повреждений. Соболь чист! Совершенно чист! На нём нет ни крови, ни дырок! Но сейчас разбираться некогда и, сунув добычу за пазуху, они спешат к своим рюкзакам.

   

Пулька, срикошетив от мёрзлого дерева, попала соболюшке точно в ухо и, повредив мозг, застряла в нёбе.

В зимовье Сергей с братом весь вечер обсуждают этот невообразимый, с точки зрения элементарной логики случай, пытаясь просчитать возможность такого попадания, даже без учёта того, что соболя на том дереве, по теории вероятности, в такой мороз, быть не могло. Просто не должно было быть! В тайге есть масса более тёплых, уютных и укромных мест, чем открытая ветка, на которой соболь лежал весь день в сорокаградусный мороз! Доходит до того, что отец начинает на них ворчать, требуя, чтобы они это обсуждение прекратили.

Все ложатся спать, так и не остыв от случившегося, и уже перед самым сном Сергей начинает понимать, что это просто подарок Загре. Подарок от таёжного бога! Награда за все его труды!

Завтра он уйдёт отсюда, уйдёт навсегда и больше никогда не вернётся. Ему двенадцать лет, и он честно отработал свои одиннадцать сезонов, что там, куда он его увезёт, тот ещё поработает загонщиком и доборщиком, но своих любимых соболей он больше никогда не увидит.

Никогда! Это был его последний соболь! И он по праву его заслужил!

  

Рождение соболятницы

Собаки, они как люди – у каждой характер свой.

Шпана — дебошир и забияка, которого все мы в своей жизни встречаем, в первых классах школы особенно, пока родители и учителя в смирительную рубашку его не поместят. Надев её на его непосредственность своими нотациями и неудом по поведению, навсегда, быть может, убив в нём зарождавшуюся личность.

Забияки, они без повода ни одну бузу не затеют, для них главное справедливость. Им порядок нужен такой, каким он им видятся, а не таким, как принято. Отсюда и гавканье, которое многим не по нутру, и тумаки. Но добра в той душе куда больше, чем откровенного зла. Да и Шпана не человек — они его перевоспитать даже не пытались.

Вулкан из тех, которых с одного взгляда чувствуешь, что этого лучше не трогать — пусть он сам по себе живёт. Таких людей среди людей не любят, хотя и видят, что он крепкий хозяин и любую работу сделает на совесть, какую ему не поручи. Перед таким, если при власти он, некоторые заискивают, но ждут, когда он должность потеряет, чтобы плюнуть вслед. Но на это ему самому наплевать – он себе цену знает. Лишь душевное тепло в них отсутствует, но не просят и они его для себя, для них только работа в счёт, а все эмоции и сантименты – побоку.

Умка – сама непосредственность. Её душа для всех нараспашку. За всё хватается, но тяжелых дел никак не может доделать до конца — всегда её что-то отвлечёт, как, впрочем, и многих женщин. Но для всех она своя, и все её любят. Да и сама она во всех души не чает. А азарта в ней хоть отбавляй, иногда, правда, бестолкового.

Вот Загря был парнем правильным. Таким, на которого можно во всём положиться. Из преданности, надёжности, послушания и доброты к людям состоящий. Охота для него всю жизнь была главным делом — тем, к чему он был готов всегда. А ума в голове, казалось, побольше было, чем у некоторых двуногих индивидуумов.

 

· · ·

 

Сергей Лайку отцу на день рождения подарил, послав самолётом щенка от рабочей собаки. И увидел её, когда она была уже взрослой, окончательно познакомившись с ней только в аэропорту, когда они ждали вертолёт, чтобы лететь на промысловый сезон.

Лайка выросла похожей на свою мать — не очень высока была в холке, тело имела слегка вытянутое, хвост кольцом и, может быть, чуть тонковатые ноги. Её по-женски небольшие, немного удлиненные лапки были собраны в тугой комок, и всё обличье говорило о том, что перед тобой сука, то есть собака женского рода, и кобелём она никак быть не может.

Окрас Лайки был чёрно-белым, более типичным для русско-европейских лаек, чем более разномастный окрас восточников, которые обличьем своим и могучестью на лаек бывают вовсе не похожи. Из белого на ней была только яркая на фоне общей черноты манишка; зайчиком играл кончик хвоста, и как будто специально надетые белоснежные носочки на лапах, передняя левая из которых имела ещё и небольшое рыжее пятно. На её узкой по-лисьи мордочке, как раз над глазами, просвечивались два небольших светло-желтых пятна, говорящих, по поверью старых сибирских промысловиков, о её «двоечутости», что являлось исключительно добрым признаком хорошей рабочей собаки.

Всем своим обличьем и характером она была похожа на школьную отличницу, у которой и в портфеле, и в тетрадках всегда был неизменный порядок, форма чиста и тщательно выглажена, уроки сделаны, и у которой было стыдно попросить списать домашнее заданье. Она вызывала лишь уважение, а не насмешки и откровенное отторжение класса, в силу того, что являлась иногда его единственной совестью.

Столь странная, может быть, кличка Лайки произошла от названия речки, в системе которой расположены их угодья, но первый слог – «ка» — быстро исчез.

 

Два сезона она уже отохотилась и вышла из тайги живой благодаря тому только, что была сыновьим подарком.

— Шкуру, однако, привезём, — лаская её рукой за ухом, не очень серьёзно и спокойно произносит сидящий на поддоне с их грузом Петрович в тот момент, когда собака, млея от счастья, вся вжимается ухом в его колено, на которое поставила свои передние лапы. При этом её светло-карий умный с грустинкою взгляд, весь наполненный любовью, останавливается то на глазах Сергея, то Петровича.

— Она у нас только белочков лает, а соболишков совсем признавать не хотит, — продолжает отец, и Сергей понимает, что это вовсе не шутка, и ему тяжело и жалко распрощаться с собакой, которую он растил со щенячьего возраста, на которую возлагал надежды. Но жизнь не даёт выбора ни собаке, ни им. Такова непреложная данность тайги и даже её закон, где ради любви никто собаку кормить не будет, и ей придётся сказать: «Прости!».

— Ты будешь, дурочка, соболишков искать? Будешь?

Теперь он несильно стучит костяшками пальцев по голове собаки, а та в ответ неустанно машет хвостом и блаженно щурит свои глаза.

Они долго сидят молча, думая о дальнейшей судьбе собаки и той участи, которая, скорее всего, ждёт её в тайге. Хорошо понимая, что лайка-сучка, не начавшая работать на второй год, скорее всего, работать не начнёт никогда. Такой застой можно было ещё простить кобелю, хотя и его они бы так долго не держали.

 

Начало сезона проходит в безостановочной работе с главным для тебя словом «надо», которое даже некогда произнести вслух. Надо перетаскать все вещи от далёкой вертолётной площадки до зимовья. Успеть наловить рыбы до ледостава. Заготовить на зиму дров. Настрелять на еду и на наживку рябчиков, пока ещё, в бесснежье, они идут на пищик. И ещё десяток разных «Надо!»

Предзимье исчезает быстро, и вскоре его звенящее в ожидании зимы затишье со стылыми морозными ночами и хрустящим инеем на мёрзлой траве по утрам, с невидимыми от прозрачности заберегами по курьям и плёсам реки сменяется сначала лёгкой крупой, а затем основательным снегом. Начинает снежить и морозить, еженощно выпадает пороша, обнажая следы зверей, и зима капитально вступает в свои права.

Время пришло — охота началась.

 

В тот год с её началом снег повалил такой, что они уже через неделю встали на лыжи, и казалось, что соболей не добудут вообще. В ловушки те пока не шли, а Шпана нашел всего пару. Но вот погода повернула на лад, и тут загуляла Лайка. Ещё с чернотропа она старательно носилась по тайге, выискивала и облаивала белок своим тонким, далеко слышимым фальцетом. Полаять соболей она Шпане, как всегда, помогала, но на следы внимание обращать категорически не желала.

С течкой Лайки для Шпаны началась охота другая. Теперь он носился позади неё, помогал облаивать белок, а если и пытался бежать за соболем, то скоро возвращался, понимая, что для его подруги они неинтересны. А все попытки охотников заставить собак идти по собольим следам ни к чему не приводили.

 

В базовое зимовьё с обхода они вернулись в грустном настроении. Собачья любовь должна была продолжаться ещё неделю, но за это время могло навалить столько снегу, что охота с собаками обещала закончиться, так и не начавшись. Предстояло принять решение, и сложившаяся ситуация, казалось, выбора не оставляла.

— Но она же их лает, когда Шпана находит, — говорит Петрович. — Да ещё как лает!

Но Сергей и сам знает, что она их лает, и знает, почему отец ему об этом говорит. Он не может принять решения, и приговор должен вынести сын.

— Она ведь белок не только на слух и верхним чутьём берёт, но и следы и деревья нюхтит! – вновь рассуждает отец, вынуждая Сергея дать ответ, но тот долго молчит, обдумывая тот последний шанс, который завтра собирается предоставить Лайке.

— Надежда умирает последней,— после продолжительного молчания, спокойно отвечает отцу. — Завтра! Примем решение завтра.

— И что ты надумал?

— Завтра я в наглую поставлю её на след, — говорит он ему, но тот скептически морщится и, глядя сыну прямо в глаза, отвечает:

— Ну, попробуй, попробуй! Только, думаю, толку не будет! День потеряем.

 

Завтра рождалось морозным, солнечным и безоблачно тихим.

Утром, сразу после кормёжки, пока собаки суетно дожидались выхода на охоту, Сергей привязал Лайку на коротком поводке к ближайшему дереву, а сам пошел собираться. Перемолвившись несколькими фразами с остающимся на днёвку отцом, собрался, бросил в котомку только котелок с обедом и топор, и скоро уже был на лыжах, с ружьём и котомкой за спиной и собакой на поводке.

Лайка, не привыкшая ходить на привязи, то, задыхаясь, тянула его по лыжне со страшной силой, то сходила с неё и останавливалась, пытаясь поймать своим полным волнения взглядом человечьи глаза, не в силах понять, что происходит. Но хозяин лишь покрикивал на неё и безостановочно гнал вперёд. Обезумевший от любви Шпана, не страшась таяка, ежеминутно пытался воткнуть свой нос под хвост подруги, и приходилось кричать на него и топтать его лыжами, тот при этом отскакивал на метр и бежал сбоку, рыча и бросая на Сергея полные ненависти взгляды.

 

След ночника попался километра через полтора, и Сергей повернул по нему, крикнув Шпане заветное: «Вот он! Вот он! Вот он!». Отчего в глазах кобеля безумие любви сменилось, как всегда, суетным азартом, и он будто бы безудержно бросился по следу, но вернулся очень быстро, потому что страсть любви переборола страсть добычи.

А Лайка по следу идти и не собиралась, постоянно сбиваясь в сторону. Но Сергей, как заправский каюр, направлял её по следу таяком, несильно поколачивая то с одной, то с другой стороны. Каждый раз, когда она пыталась обойти какой-либо куст, под который подныривал соболь, он вновь устремлял её точно по следу, срубая ветки одним или несколькими ударами топора, освобождая себе дорогу.

Что от неё требуется, она поняла довольно скоро, и потянула охотника за собой. Позади оставались чистины, мелколесники, кустарники и снова чистины, — соболь шел по широкой дуге, и через час они врубились в бурелом, фотографии и рисунки которого пестрят в учебниках и книжках, олицетворяя собой настоящую непроходимую тайгу.

Здесь висели, стояли и лежали огромные и не очень деревья. Упавшие недавно и рухнувшие много лет назад, покрытые толстым слоем мха. Вертикально торчали моховые щиты свежих и растопыренные гигантские пальцы старых корней, обнажив интимно скрывающиеся под тонким плодородным слоем светлые суглинки, плитняки и щебень земной мантии. И всё это густо поросло разновозрастными пихточками, ёлочками, кедрушками, пихтовым стлаником и разными кустами.

Идти по этому бурелому с собакой на привязи было невозможно, и Сергей было подумывал её отпустить, но его выручил Шпана, который, казалось, стал понимать, чего хозяин добивается. Самостоятельно по следу до самого бурелома он так и не пошел, а всю дорогу болтался сбоку Лайки.

Его непонятные взвизги и гавки сначала смутили охотника, и он подумал, что тот соболя уже отыскал, но, хорошо зная, как он ведёт себя при нахождении около их убежищ, понял, что он просто зовёт Сергея  за собой. Он уже нашел выходной след соболя из этого бурелома, а теперь требует, чтобы они с Лайкой к нему пришли!

Сергею пришлось снять лыжи, и они перебрались к нему, не единожды при этом пересекая нарыск соболюшки, который здесь всё основательно избегал. Лайка каждый раз утыкалась мордой в соболий след, но Сергей всё оттаскивал её и тащил к Шпане. Тот сидел прямо на выходном следе, задирал вверх голову и вопил почём зря, всем своим видом выражая нетерпение, но по следу один идти не собирался.

Едва дождавшись, пока хозяин наденет лыжи, собаки вместе рванули вперёд. Лайка, задыхаясь от верёвки, тащила его точно по следу, а Шпана страховал её сбоку. Такое поведение опытного кобеля для сознания Сергея было за рамками простых инстинктов и удивляло и веселило не меньше, чем если бы он услышал, как тот с ним заговорил!

Через четверть часа они подлетели к широкой полосе гари, в которую соболь и ушел. Стоячих деревьев, кроме отдельных огромных лиственниц и редких сосен, на ней не наблюдалось, а все деревья, когда-то росшие здесь, засохли на корню и упали, закрестив своими стволами всё обозримое пространство. Такие беды несёт тайге простой низовой пожар, лишь потому, что ели, пихты и кедры имеют корни, горизонтально стелющиеся по земле, а корни лиственниц и сосен уходят вглубь её и способны такие пожары переживать неоднократно.

Сдерживать охваченную азартом преследования Лайку Сергей больше не стал, и отцепил её. Шпана нетерпеливо дождался этого момента, и они вместе замелькали среди стволов лежачих деревьев.

Собаки взревели ещё до того, как Сергей прошел, обходя завал по чистому сотню метров, и то, что собаки ошалело заметались у корча в глубине гари, увидел сразу. А в том, что соболь именно там, уже не сомневался.

Подойдя зелёным лесочком как можно ближе к собакам, Сергей снял с себя лыжи с котомкой, а с ружьём и топором полез к ним, то подныривая под высокие, то перелезая через низкие, упавшие лесины.

То, что соболь в валежене, он убедился сразу, отогнав собак и сунув в дупло срубленный на ходу хлыстик. Соболюшка фыркал, урчал и кусал его конец. Выгнать его оттуда можно было, лишь прорубив ещё одну дырку в конце дупла, к чему не мешкая охотник и приступил. Соболь несколько раз быстро высовывал в прорубленную дырку головку, но выстрелить по ней возможности не давал, а ещё больше мешали это сделать не умолкающие ни на секунду собаки. Ни петельки, ни крючка, ни дымовушки в карманах у Сергея не оказалось и, поскольку всё это было в котомке, сразу направился туда, предварительно растащив собак по разным отверстиям. Но, не успев пройти и нескольких шагов, вдруг услышал сменивший визги и писки яростный лай и, оглянувшись, увидел стремительно взбирающегося по ближайшему листвяку соболюшку.

Щёлкнуть его пулькой по голове труда не составило, и вскоре он держал в руках первого Лайкиного соболя, и отдал его собаке, чтобы она им потешилась, удерживая при этом Шпану. Но Лайка, ещё волнуясь, лишь аккуратно прикусила зверька и, слизнув кровь на головке, смиренно подошла к хозяину.

Он сидел на валежине и ласкал, почёсывая за ушами, обеих собак, которые с разных сторон, положив свои передние лапы ему на колени, головами вжимались в него. Рядом лежал соболь, на которого они не обращали внимания, и все они были счастливы оттого, что непоправимого не случилось. Этого не случилось!

Пока он добирался до своей котомки и лыж, там уже стояли, склещившись, его собаки.

 

К зимовью они возвращались по речке, чтобы не идти по пройденному месту. Петрович ждал сына у избушки и еще издали спросил, как он сходил. Но Сергей, напустив на себя нарочитую серьёзность, подходит молча, снимает лыжи, втыкает их в снег, не спеша стягивает с себя котомку и ружьё, вешает его на стену зимовья, краем глаза примечая, что отец не сводит с него глаз.

— Ну, чё молчишь-то? Скажи хоть чё-нибудь! – ещё раз напряженно задаёт Петрович свой вопрос, но сын, не говоря ни слова, расстёгивает побольше ворот своей куртки, незаметно для отца достаёт из-за пазухи соболя и неожиданно, но несильно, чтобы тот успел приготовиться, из-под низу кидает его прямо в руки. Отец успевает соболя поймать, а Сергей, потрясая над головой кулаками, что есть мочи кричит на всю тайгу, пугая своим ором вновь склещившихся собак:

— Ро-ди-лась! Ро-ди-лась со-бо-лят-ница!

Отец внимательно смотрит сначала на него, а потом на соболюшку, лукаво щурится и, посмеиваясь, произносит:

— Ну, молодец, раз так! Чё скажешь? Ну и к добру!

Но, чуть задумавшись, добавляет:

— А чё соболишка-то такой бусый? Почернее-то там не нашлось, чё ли?

 

Родилась соболятница, их «беда и выручка», которая, встав на след, бросить его была не в состоянии. Она являлась той работницей, за которой надо было постоянно следить. И не потому, что она работала плохо, а потому, что работала слишком хорошо. Единственным её недостатком было то, что она могла, идя за соболем, сколоться на видимую белку. Что, впрочем, случалось редко.

На охоте с собаками случаются странные моменты, когда они не желают идти по какому-то даже совершенно свежему следу. Со временем ты перестаёшь этому удивляться, понимая, что значит: «Этот соболь не наш!». Но Лайка шла за любым.

Они выдёргивали её за хвост, почти задохнувшуюся, из собольих «запусков»; дожидались, прислушиваясь, — не пришла ли? — ночами; находили охрипшей на соболе к вечеру следующего дня; возвращались за ней обратно к зимовьям, из которых уходили вчера, и постоянно стремились подрезать её след, если она не приходила отметиться.

Вся её натура старательной собаки доставляла им немало хлопот ещё два года, кроме того сезона, когда она всё же их покинула.

 

Лайка заболела. У неё, как часто бывает у сук, рано лишившихся щенков, возникла опухоль в паховой области, переродившаяся в рак. Следующий сезон она ещё отработала, имея в промежности вывалившийся белёсо-розово-пятнистый, состоящий из плотных шаров, исходящий сукровицей курдюк. И казалось, что он ей нисколько не мешал, хотя основательно изодрался об ветки. Но это, скорее всего, было только видимостью, потому что каждую свободную минуту она ложилась на снег и начинала его тщательно вылизывать. Попытки обратиться к ветеринарам и хирургам в посёлке заканчивались единственным предложением: «Собаку усыпить!».

Перед отлётом на её последний сезон все, кто был в аэропорту, смотрели на них с Лайкой либо с сочувствием, либо как на последних стяжателей, либо как на идиотов. Но для них это была не та собака, которую можно было запросто лишить жизни. И ни в коей мере не возникало желания ради наживы до последней возможности эксплуатировать смертельно больное животное. Теперь, кроме Шпаны, с ними было ещё два кобеля, идущих на промысел по второму году и мастерски работающих всё – от белки до медведя и сохатого.

Они вновь сидели на поддоне со своим бутаром, вновь ласкали, как и два года назад, Лайку, и снова думали о её судьбе. Помочь ей могли только они. Только они могли дать ей ещё один шанс.

 

Операцию Сергей делал сам, тщательно к ней подготовившись, а отец ему ассистировал. Она происходила днём, прямо у зимовья, на прибитых к высокому пню лодочкой досках, чтобы собаке было удобно лежать, а им стоять у стола.

Он вырезал ей весь курдюк, пораженный метастазами, уходящими внутрь живота, который теперь уже свисал до самых колен. Удалось аккуратно обойти все сосуды до скальпельной остроты наточенным и продезинфицированным над огнём и спиртом ножом. Вся операция длилась больше часа и шла без анестезии — «по живому», поскольку им нечем было Лайку ни проколоть, ни усыпить. За всё это время она ни разу ни дёрнулась и даже не всхлипнула, а лежала так, как они её сразу положили, удерживаемая Петровичем. И только слёзы текли из её глаз.

 

Она вновь неутомимо искала соболей и белок, бегала на полайки кобелей, ластилась к хозяевам, и в ней ни на йоту не убыло жизнелюбия, азарта и трудоспособности, и только глаза налились непроходящей болью и тоской. От беспрестанной работы, цепляясь за кусты, она пару раз распускала нитки брюшного шва, и они, подшивая их, видели, что их хирургическое вмешательство избавило её лишь от неудобств, но не от самой болезни.

· · ·

 

За час до отлёта в город Сергей подошел к собачьему вольеру. Лайка протянула ему через решетку свои комочки лап, за которые он ухватился, долго и неотрывно смотрела в глаза и вдруг зевнула коротким зевком, махнув по воздуху розовым лоскутком язычка, и, закрывая рот, улыбнулась Сергею. Вся тоска её глаз вмиг исчезла, и они брызнули тёплыми лучами любви и доброты, кои ты можешь увидеть лишь у людей, которые тебя понимают.

Он улетал, увозя с собой «скорохвата» Вулкана и Лайкиного со Шпаной сына, будущего профессора Загрю. Но сама Лайка в их памяти осталась вот такой — скромной отличницей, готовой в любую минуту встать, спасая авторитет своего класса, да и самого учителя тоже, выйти к доске без приглашения и ответить урок, которого сегодня не знает ни один ученик.

  

Теги
admin0962
Похожие публикации
{related-news}
Написать комментарий
Ваше Имя:


Ваш E-Mail:



Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Введите код:


Логотип сайта
Доступ к сайту бесплатен для пользователей Экспресс-Сеть, Гелиос-ТВ, ЯГУ, Наука, Оптилинк, Сахаспринт и по льготному пиринговому тарифу для сетей ADSL и "Столица" © 2011 Copyright. Все права защищены. Копирование материалов допускается только с указанием ссылки на сайт. Вопросы и пожелания по сайту: bayanay-site@mail.ru

  Яндекс.Метрика
-->
Fatal error: [] operator not supported for strings in /opt/HOSTING/bayanay.info/htdocs/index.php on line 333